Создать сайт
Понравился? Нажмите -
@ADVMAKER@

Дмитрий Юрьевич Струйский (Трилунный)


 

Трилунный, несмотря на псевдоним,
как нимб нелепый, выдуманный им,
с другими не бывал монументален,
наоборот – смешно сентиментален.

И все-таки светили три луны,
сойдясь в его гербе, но в нем не споря,
печалию народною больны
и светом утешая чье-то горе.
Лишь тот, наверно, у кого нет сердца
в народе не увидит страстотерпца.

Всегда стесненным в средствах
тесен мир,
но у богатых равнодушны лица.
Им безопасней было бы делиться,
но руки загребущи врастопыр.
И, впрочем, как с другими ни делись,
их унижает на банкнотах слизь,
и еще больше люди ненавидят
тех, кто их бедность
сердобольно видит.

Не жаль мне иногда тех, кого жаль,
энергию всю тратящих на зависть,
они так истомились, истерзались,
что завистью измарана мораль.

Под псевдонимом скрытый
Дмитрий Струйский
мир презирал
и барский, и холуйский.
Пешком он пол-Европы исходил,
чтобы узреть, во что бы то ни стало,
без рабства, без кнута и без удил
народ, который не похож на стадо.

Народы, что поболее вольны,
ему встречались, но с душою полой,
и даже сразу вместе три луны,
к земному шару жалости полны,
не высветили в нем свободы полной.

«Так, может быть, свободы нет вообще,
и не было, и никогда не будет?» –
пронзил вопрос, возникнувший вотще,
бессмыслицу увидев даже в бунте.

Боящийся порой, что он дурак,
быть может,
понял все-таки Трилунный,
что, будь ты даже умный-переумный,
но выход не придумаешь никак.

И всюду видя «желтые дома»,
во Франции шептал он и в России:
«Я, кажется, совсем схожу с ума…
Или совсем сошли с ума другие?..»

Он умер, пальцы на груди сцепя,
шепча молитву, кашляя, сипя,
когда обстали его мозг потемки,
и знал,
не в силах в путь собрать котомки,
что будут наши столькие потомки
 o том же в страхе спрашивать себя… (Евтушенко Евгений. "О Трилунном") 

Дмитрий Юрьевич Струйский (псевдоним — ТРИЛУННЫЙ) (18.09.1806, Рузаевка― 15.01.1856, Париж), поэт и искусствовед. В биографиях о нём часто упоминают, как о поклоннике Байрона и «малодаровитом» поэте. Эта оценка берёт своё начало с «Северной пчелы», где однажды ему было отказано в публикации. Когда же в 1827 году напечатал поэму «Аннибал на развалинах Карфагена», то и это обстоятельство обросло неодобрительными откликами. В целом, в творчестве Струйского действительно было немало неудач, но его незаурядность также очевидна. Его славянофильство, социальные мотивы в стихах и критических статьях находили и одобрительный, живой отклик у современников. В 1830 вышла книга «Стихотворения Трилунного: альманах на 1830 год». Дельвиг дал благосклонный отзыв в «Литературной газете», сопроводив его советом: «выдерживать» произведения по примеру Пушкина. В дальнейшем Дмитрий Юрьевич сотрудничал с такими изданиями, как «Галатея», «Атенея», с той же «Литературной Газетой», печатался в «Литературных прибавлениях к Русскому Инвалиду», «Библиотеке для Чтения» и «Отечественных Записках». Был он и пропагандистом творчества Бетховена, писал романсы, симфонии, оперы…

То ли за два года, то ли за год до Дмитрия Струйского там родился другой поэт, и гораздо более известный, – Александр Полежаев. Но оба они – незаконные дети, прижитые дворовыми девушками от братьев-помещиков Леонтия да Юрия Струйских. И выходит, что погодки-поэты – тоже братья, только двоюродные. Правда, будучи братьями по крови, – однофамильцами они не стали. Предприимчивый Леонтий Струйский поспешил выдать свою пассию замуж за другого, и тот ничем, кроме фамилии Полежаев, чужого младенца не облагодетельствовал. А чувствительный Юрий Струйский, когда сыну исполнилось двенадцать лет, все-таки чин чином женился на его матери, и сын стал не просто барским воспитанником, а наследственным дворянином Дмитрием Струйским.

В «Поэме без героя» Анна Ахматова назвала «Поэта вообще, Поэта с большой буквы» – «вековой собеседник луны». Но молодой поэт Дмитрий Струйский придумал звучный псевдоним Трилунный не потому, что хотел почувствовать себя, так сказать, трижды поэтом. Во всяком случае, не только поэтому. Была у него куда более насущная цель – утвердиться в своем новоиспеченном дворянстве. А на гербе дворян Струйских как раз красовались три полумесяца и три луны.

Закончив нравственно-политическое отделение Московского университета, Дмитрий Струйский десять лет прослужил – сначала в архиве иностранной коллегии, затем в департаменте министерства юстиции и вышел в отставку с незавидной должности младшего помощника столоначальника. Жизнь в столицах как будто для того ему и досталась, чтобы можно было ею возмущаться до глубины души:

Я ненавижу города,
Они – училище разврата.
Здесь без упреков, без стыда
Брат нагло обдирает брата,
Отцы чуждаются детей,
Супруги – жен, друзья – друзей.

То-то в благословенной Рузаевке ни о чем подобном не слыхивали!

Унизительная стесненность в средствах накаляет раздражение против обеспеченных и беззаботных сверстников:

Избави нас скорее, Боже,
От этой праздной молодежи,
Летящей вслед за новизной!
Что может быть ее беспутней?
Нам пользы нет от этих трутней!
Нет, не заменит нам граждан
Отродье глупых обезьян!

Оставив службу, Дмитрий Струйский на два года отправился в Западную Европу, побывал в Германии, Франции, Швейцарии, Италии. Неожиданно столкнувшийся с ним во Флоренции Вяземский рассказывал: «Он кое-как бережливостью своею сколотил из скудного жалованья небольшую сумму и отправился… путешествовать в буквальном смысле этого глагола, – и едва ли не обходил он пешком всю Европу». Странно, что нет в перечне исхоженных поэтом стран ни Англии – родины Байрона, ни Греции, где он умер. Ведь Дмитрий Струйский испытал сильнейшее влияние английского поэта, переводил его, посвящал ему стихи. И даже псевдонимом Трилунный он впервые подписал перевод отрывка из байроновской поэмы «Гяур».

Он был иногда трогательно, иногда даже надоедливо сентиментален и порой справедливо обижен за свое, родное, но порой уж слишком негативно чувствителен к тем памятникам мировой культуры, которые в Петербурге, где именно и было прорублено окно в Европу, смотрятся вполне естественно: «Однажды, гуляя в Летнем саду, бросил я мельком взгляд на ряды белых статуй, освещенные лунным светом… Все статуи в одно мгновение одушевились – и с громким воплем окружили меня: «Зачем вы нас сюда поставили?.. Разве нет у вас своих великих людей?.. Но без них могла ли бы Россия существовать столько веков?.. Отнесите же нас на родину!» «Нас в Грецию!» – кричат Аполлон и Диана. «А нас в Рим!» – восклицают другие… Так упрекали меня со всех сторон возмутившиеся статуи… Тогда как и сии бездушные существа приняли на себя образ живых людей, я, изумленный, пристыженный, стоял посреди них – недвижим и хладен – как статуя!»

Замыслов у Трилунного было столько и напор их был таков, что автор разрывался между литературой, музыкой и живописью, а в литературе перепробовал, кажется, всё – от стихов до повестей, путевых очерков, пьес, журнальных статей… Похоже, он мог разбудить творческую стихию, но не мог обуздать ее. Не хватало чего-то: сосредоточенности, воли, цельности натуры? Судя по наблюдениям знакомых, «его легко можно было принять за сумасшедшего или, по крайней мере, за исступленного, за меланхолика, вообще за человека вне нормы». Наблюдатели не ошиблись. Дмитрий Струйский закончил свои дни хоть и в Париже, но в клинике для умалишенных.
СТАРЫЙ ДРУГ ЛУЧШЕ НОВЫХ ДВУХ
Отрывки

Дом министра Чванкина.
Дежурный сидит на софе.

Дежурный
Все говорят, что время быстро…
Но не в дежурной у министра.
В огромной комнате один сиди весь день
Как пень;
Зевота, скука, лень,
И посетителей докучная учтивость,
И экспедиторов приказная кичливость
Несносней мне, чем рвотный порошок.
Здесь маятник часов на миг не умолкает,
Меня он будто упрекает, –
И я плачу оброк!
И я, с душой, не чуждой вдохновенья,
С душой, в которой есть
хоть искра божества,
Дань приношу богам мирского поклоненья?
Но чья в передней там мелькает голова?
Седая, яко сноп под зимнею порошей!
Кряхтит мой старичок…
знать, под тяжелой ношей?
Да он провинциял! Трусливая нога
Его чуть-чуть ступает по паркету!
(Это старик Баклушин пришел проведать друга детства, ставшего министром,
не имея к нему ни малейшей просьбы,
но тот через Дежурного, сославшись
на занятость, отказался принять
да еще и обругал визитера.)

Баклушин
Вот дружеский прием!

Дежурный
Какое ж в этом чудо?
Вы дожили, сударь, хотя и до седин,
Но модный свет узнали очень худо.
Смотря на ваш восторг, я тронулся и сам,
И хоть сначала вам не верил –
Не первый предо мной
проситель лицемерил,
В столицах я привык к слезам,
Считаю их водою… –
Но ваш почтенный добрый вид
Невольно каждому доверенность внушит.
Я доложил об вас – и снова убедился,
Что дружбе и любви в столицах места нет,
Что счастлив только тот,
кто от чумы укрылся,
Кого не развратил еще развратный свет!
Родство и дружба здесь –
одних поэтов бредни;
Одни лишь связи нужны нам;
Друзья здесь делятся невольно пополам.
Утешьтесь! Сей урок
послужит в пользу вам;
Не первый вы и не последний.
Зато и мы, сударь, наказаны судьбой:
Растерзаны страстьми,
алчбою и гордыней,
Мы бродим с хладною,
бесчувственной душой,
И сей прекрасный мир
нам кажется пустыней!
Беги, природы сын, за тридевять земель
От умных подлецов и глупых пустомель!

<1830>


МОЯ МОЛИТВА

Пошли мне, милосердный Боже,
Всегда насущного кусок,
Чтоб я дышать в сем мире мог
Без покровительства вельможи.

<1830>


СУДЬБА ГЕНИЯ

Не улыбнется мир угрюмый
И жизнь – как тяжкое ярмо
Тому, на чьем челе клеймо
Нарезано глубокой думы.
Сей сын небес, сей друг людей
Для многих в мире непонятен:
Его преследует злодей,
И дураку он неприятен.

<1830>

 

http://www.newizv.ru/culture/2006-06-16/48336-ujazvlennyj-i-jazvitelnyj.html
ХАМСТВО

К богатству странное влеченье у людей.
Хоть бедный бедному дружнее помогает,
Но, несмотря на то, спесивых богачей
Бедняк поклонами вприсядку потешает:
То в их передней посидит,
То в их гостиной постоит,
И часто из того проползает два года,
Чтоб, вздернув нос пред ним, презренный сибарит
Спросил: «Что, братец, какова погода?»
«Прекрасная-с»,— а сам чуть на ногах стоит.
И так текут в столицах наши годы!
Вертится между тем фортуны колесо,
И все бежат, кряхтят, не ведая свободы...
Брани людей, Вольтер!.. Плачь, добрый мой Руссо!

1830

29.04.2012
Просмотров (692)


Зарегистрированный
Анонимно